Ачкасова В.А., Грачев М.Н.

Пропагандистская и контрпропагандистская модели: актуальные вызовы

Источник:

Петербургский публицист. 2026. 1 августа.

Современные информационно-психологические операции во многом напоминают классические столкновения регулярных войск на поле боя. При этом главным оружием в противоборстве политических акторов в коммуникационном пространстве выступают нарративы и смыслы. Одной из ключевых характеристик подобных явлений все более отчетливо выступает концепт «постправды» (post-truth), согласно которому объективные факты оказывают меньшее влияние на формирование общественного мнения, чем апелляции к личным убеждениям и эмоциям аудитории. В данном контексте традиционная пропаганда эволюционировала, найдя в распространении постправды эффективную технологию воздействия на массовое сознание, а контрпропаганда вынуждена искать новые, зачастую неочевидные методы нейтрализации подобного пропагандистского потока.

Пропаганда всегда была инструментом влияния на настроения и поведение масс, но сегодня она приобретает качественно новые черты. Классическая пропаганда нередко искажала или избирательно преподносила отдельные факты, однако пропаганда постправды идет еще дальше: она ставит под сомнение саму возможность существования объективной истины. Ее ключевой прием – утверждение, что любые факты являются лишь «чьим-то мнением», а СМИ, эксперты и наука представляют собой взаимосвязанные элементы «враждебной системы», которым нельзя доверять. Это создает эпистемический хаос, в условиях которого индивид теряет ориентиры и становится более уязвимым для простых и эмоционально заряженных псевдоистин.

Пропаганда и контрпропаганда представляют собой взаимосвязанные формы убеждающей коммуникации, преследующие цель добиться изменения мнения или поведения той или иной целевой аудитории. Однако, в отличие от пропаганды, научное осмысление и изучение которой имеет уже более чем вековую традицию и восходит к классическим трудам Г. Лассуэлла [Лассуэлл, 2021] и Э. Бернейса [Бернейс, 2024], контрпропаганда продолжает оставаться недостаточно исследованным явлением, несмотря на долгую историю попыток его интерпретации. Первые публикации, посвященные исследованию данной коммуникационной практики, появились в 1960-80-е годы: это, в частности, и работа Ж. Эллюля «Феномен пропаганды» [Эллюль, 2023], и монография П. А. Смита-младшего «О политической войне», опубликованная издательством Университета национальной обороны США [Smith, 1989]. Среди трудов отечественных авторов следует отметить работы В. П. Кожевникова [Кожевников, 1986], а также И. А. Ивлева и А. Ф. Юденкова [Ивлев, Юденков, 1988], которые, тем не менее, носили преимущественно исторический экскурс: внимание авторов было сосредоточено на изучении контрпропагандистской деятельности в революционный период начала ХХ века и в годы Великой Отечественной войны. Кроме того, им был свойствен прагматический характер: большое количество фактологического материала не вело к сущностным обобщениям, анализу механизмов конструирования контрпропаганды, систематизации контрпропагандистских методов и приемов, измерению уровня эффективности такого воздействия. Вместе с тем можно утверждать, что именно тогда закладываются методологические основания изучения контрпропаганды в ее институциональном измерении.

С наступлением 1990-х гг. проблематика контрпропаганды по вполне понятным причинам ушла из поля зрения специалистов по коммуникациям. Интерес к ней начинает возрождаться лишь спустя два десятилетия. Однако в этот период предметом исследований как отечественных, так и зарубежных авторов выступали главным образом проблемы противодействия пропаганде терроризма и экстремизма [Смирнов, 2020; Briant, 2015]. Тем не менее в конце 2010-х – начале 2020-х гг. ситуация радикально изменилась: речь идет, с одной стороны, о тотальном распространении цифровых технологий и экспансии процесса медиатизации, а с другой – о политико-идеологическом противостоянии государств в условиях попыток нового передела мира. Данная проблематика, включая применение технологий и методов сетевой пропаганды и контрпропаганды, а также распознавания информационных атак и подрывных действий ботов в медиатизированном обществе, привлекает все более пристальное внимание современных исследователей [Пропагандистский дискурс…, 2023; Медиатизация социальности…, 2025].

В качестве базовой цели исследования рассматривается система пропагандистско-контрпропагандистского воздействия в условиях распространения «постправды», замещающей в сознании аудитории объективные факты эмоционально заряженными нарративами.

Для достижения поставленной цели были определены следующие задачи:

– анализ технологий пропагандистского воздействия, приводящих к созданию эпистемического хаоса;

– выявление уровня эффективности традиционных методов контрпропаганды;

– конструирование многоуровневой стратегии контрпропагандистского воздействия, сочетающей тактику «опережающего информирования» с созданием ценностно-ориентированных метанарративов и работой с сетевыми посредниками.

Исследование основывается на разрабатываемой в последние годы концепции «разрушения правды» (truth decay) [Kavanagh, Rich, 2018; Грачев, Евстифеев, 2020], в рамках которой постправда представляет собой лишь симптом более глубокого и системного явления, выступающего в качестве не просто временного тренда, а фундаментального процесса девальвации роли фактов и данных в общественной жизни. Для объяснения механизмов воздействия пропаганды постправды на сетевую аудиторию применялись положения теории когнитивного диссонанса, выдвинутой во второй половине 50-х гг. Л. Фестингером [Фестингер, 1999], и теории пользы и удовлетворения (uses and gratification theory), предложенной в то же время Э. Кацем [Katz, 1959]. Разрабатываемая авторами модель нейтрализации пропагандистской инфраструктуры противника посредством нанесения по ее объектам превентивных информационных ударов базируется на представлениях о возможности применения медиагеографического подхода к анализу сетевого пространства в сочетании с статистическими методами обработки массивов больших данных (big data) и их соответствующей верификацией [Янгляева, 2024].

В контексте распространения постправды на смену логическим аргументам приходят эмоциональные резонансы. Пропагандистские сообщения строятся не вокруг цифр и данных, а вокруг образов, вызывающих гнев, страх, гордость или жалость. Ярким примером является создание «образа противника», чьи злодеяния, как реальные, так и вымышленные, должны вызывать праведный гнев и сплачивать население вокруг власти. Так, во время резкого обострения конфликта на Ближнем Востоке в октябре 2023 г. премьер-министр Израиля Б. Нетяньяху заявил: «Мы видели зверей. Мы столкнулись с варварами. Мы увидели жестокого врага. Враг похуже ИГИЛ^*. Мы видели связанных мальчиков и девочек с простреленными головами. Мужчины и женщины сгорали заживо. Молодых женщин насиловали и убивали. Бойцы обезглавлены» [Добрунов, 2023]. Алгоритмы социальных сетей, настроенные на удержание внимания, идеально способствуют вирусному распространению именно такого контента. к тому же анализ цифровых следов пользователей во Всемирной Сети позволяет создавать пропагандистам постправды такую версию реальности, которая с наибольшей вероятностью вызовет нужную реакцию у разных сегментов целевой аудитории в зависимости от их политических предпочтений. Это делает пропаганду более гибкой и адаптивной.

Характерным приемом для создания фона, благоприятствующего распространению постправды, выступает флуд (от английского flood – «наводнение, затопление»), то есть заполнение информационного пространства большими объемами противоречивых, а нередко и нетематических сообщений. По образному выражению С. Бэннона, бывшего советника президента США Д. Трампа, эту тактику следовало бы назвать «заливанием пространства нечистотами» (flooding the zone with shit) [Stelter, 2021]. Вместо того, чтобы продвигать одну доминирующую ложь, пропаганда постправды генерирует лавину противоречивых нарративов, теорий заговоров и фейков. Ее цель – не убедить аудиторию в чем-то конкретном, сколько вызвать информационную перегрузку и тотальное недоверие ко всем источникам. Когда индивиды перестают верить чему бы то ни было, они либо впадают в апатию, либо начинают доверять самому простому и сильному лидеру, обещающему «навести порядок». Следует отметить, что и сам Д. Трамп использовал подобный прием во время своей избирательной кампании в 2024 году, одновременно заявляя, что он стал жертвой такой же дискриминации, которой в прошлом подвергалось темнокожее население США, и что развязанные против него широкомасштабные дискредитирующие акции во время президентства Дж. Байдена были инспирированы «глубинным государством» [Brown, 2024], под которым, согласно распространенной в Америке конспирологической теории, подразумевается якобы существующая скоординированная группа неизбираемых чиновников, «использующих тайно собранную информацию, чтобы влиять на действия выборных должностных лиц или сдерживать их» [Goldsmith, 2018].

Концепция «разрушения правды» предлагает более структурированный взгляд на проблему распространения и воздействия пропагандистских сообщений, представляющих собой не просто поток искаженных истин, лжи или дезинформации, а многокомпонентный феномен, характеризующийся четырьмя ключевыми тенденциями:

– нарастанием противоречий между фактами, объективными данными и их интерпретациями;

– стиранием различий и границ между фактами и мнениями;

– количественным ростом распространяемых в медиасреде мнений и личных точек зрения, влияние которых существенным образом сказывается на восприятии фактов;

– утратой доверия массовой аудитории к традиционным источникам информации, прежде считавшимися авторитетными [Kavanagh, Rich 2018, p. 3].

Ядром данного феномена следует признать возрастающее влияние мнений, личных точек зрения и убеждений на восприятие аудиторией фактов, отражающих истинное положение дел в окружающей действительности. Во время пандемии COVID-19 было нетрудно наблюдать, как личное убеждение «я не верю в вирус» или «я чувствую себя здоровым» имело для многих людей больший вес, чем эпидемиологическая статистика, данные клинических испытаний вакцин или солидаризированное мнение научного сообщества. Пропаганда постправды умело эксплуатировала это, по сути, заявляя: «Вы имеете право на собственное мнение», – уравнивая тем самым эмоциональную реакцию и экспертный анализ.

В плане размывания границ между фактами и суждениями о них редакции отдельных традиционных и сетевых СМИ, стремясь к «балансу мнений», нередко приглашали в свои студии противников вакцинации и медиков-маргиналов, представляя их в качестве носителей «альтернативной точки зрения». Это создавало у читателей, слушателей, телезрителей и пользователей Всемирной Сети ложное впечатление, что в науке существует паритет между носителями официального консенсуса и представителями маргинальных течений. Алгоритмы соцсетей усугубляли данную проблему, помещая в одну ленту рецензируемое научное исследование и эмоциональный видеоблог конспиролога, без какого-либо дополнительного контекста или указания на достоверность.

Пандемия стала катализатором стремительного роста объемов не проверенных, но эмоционально окрашенных «свидетельств очевидцев», дезинформации и откровенной лжи, распространявшимися благодаря развитию цифровых технологий быстрее, чем сам вирус. Эта лавина постправды делала традиционный фактчекинг неэффективным, поскольку он физически не успевал реагировать на каждый новый фейк.

Однако самым опасным элементом «разрушения правды» следует признать снижение доверия аудитории к некогда авторитетным источникам информации. Систематическая кампания по дискредитации науки («ученые куплены фармакологическими компаниями»), ВОЗ («инструмент глобалистов») и органов власти («они обманывают, чтобы контролировать нас») привела к тому, что институты, традиционно являвшиеся арбитрами фактических утверждений, лишались легитимности в глазах значительной части населения. На смену им пришли «вызывающие доверие» источники в “Telegram” и “YouTube”, чей авторитет основывался не на экспертизе, а на ложном чувстве «духовной солидарности».

В качестве основных движущих сил, обеспечивающих эффективность воздействия пропагандистских сообщений в контексте «разрушения правды», следует выделить когнитивные предубеждения и недостаточный уровень критического мышления значительной части медиааудитории, поляризацию информационно-коммуникационной среды, а также экономическую модель работы отдельных медиа, ориентированную на максимизацию прибыли.

Искаженное восприятие действительности, которое обусловлено утвердившимися в сознании людей предубеждениями, объясняет теория когнитивного диссонанса, сформулированная и доказанная Л. Фестингером в 1950-е гг. Согласно этой теории человек начинает испытывать чувство психологического дискомфорта, когда сталкивается с какими-либо сведениями, противоречащими или не соответствующими его собственным представлениям, воззрениям или убеждениям. При этом «в случае возникновения диссонанса, помимо стремления к его уменьшению, индивид будет активно избегать ситуаций и информации, которые могут вести к его возрастанию» [Фестингер, 1999, с. 17]. Однако подобное «бегство от негатива» предполагает возможность активного поиска каких-либо убедительных, с точки зрения испытывающего диссонанс индивида, сведений и мнений, которые бы позволили ему подтвердить собственную правоту. Это согласуется с базовыми положениями так называемой теории пользы и удовлетворения, выдвинутой примерно в то же время Э. Кацем, согласно которой «ценности людей, их интересы, их ассоциации, их социальные роли имеют преимущественную силу и что люди избирательно “подгоняют” то, что они видят и слышат, под эти интересы» [Katz 1959, p. 3]. Но при этом недостаточный уровень развития критического мышления и медиаграмотности, не позволяющий взвешенно оценить источник, проверить распространяемые им оценки и мнения или распознать логическую ошибку, оставляет сознание человека практически беззащитным перед изощренными манипуляциями пропагандистов постправды.

Поляризация информационно-коммуникационной среды наглядно проявилась во время пандемии COVID-19. К сожалению, этот процесс затронул и нашу страну. на начальном этапе пандемии эксперты Российской ассоциации по связям с общественностью констатировали, что в Интернет-аудитории сформировались два враждебных лагеря, получившие условные названия «алармистов» и «антипаникеров»: «Они распались и зациклились друг на друге. Условно говоря, происходит такая фрагментация, когда люди выбирают наиболее комфортную модель интерпретации происходящего и вокруг этой модели начинают группироваться. И понятно, что когда люди оказываются внутри какой-то модели, они начинают ее усиливать, подбрасывать туда топлива, доводя ее до абсурда. Формальные коммуникации между этими группами есть, но не скажешь, чтобы они слышали друг друга» [Эксперты РАСО…, 2020]. Чувство принадлежности к одной из этих группировок стало для многих интернет-пользователей главным предиктором отношения к действиям органов власти, вводимым ограничениям и вакцинации. «Альтернативные» сетевые медиа и блогеры углубляли эту пропасть, создавая параллельные информационные реальности для своих сегментов аудитории.

Экономическая модель работы медиа также способствует воспроизводству трендов «разрушения правды». Привлекательные заголовки сетевых публикаций, сенсационность подачи материала и алгоритмы, пробуждающие интерес у аудитории, в том числе и через активизацию негативных эмоций, оказываются выгодными с экономической точки зрения. Истина же может быть сложной, скучной и поэтому она не стимулирует повышение уровня просмотров сайтов и веб-страниц, подобно тому как в прошлом не содействовала увеличению тиражей газет и других печатных изданий.

Борьба с пропагандой постправды – задача исключительной сложности. Прямолинейные методы здесь зачастую не только не работают, но и дают обратный эффект. Классический фактчекинг, заключающийся в опровержении ложных утверждений, в эпоху «разрушения правды» сталкивается с парадоксом: частое повторение дезавуирующих тезисов только усиливает узнаваемость изначальной лжи. Более того, когда индивид сталкивается с информацией, противоречащей его глубоким убеждениям и установкам, он склонен в соответствии с теорией когнитивного диссонанса не просто отторгать ее, а наоборот, еще сильнее цепляться за свою точку зрения – данное явление известно как «эффект обратного действия» (backfire effect). Таким образом, просто кричать: «Это неправда!» – недостаточно и даже контрпродуктивно.

Эффективная контрпропаганда должна выходить за рамки точечных опровержений и работать с более глубокими уровнями. Вместо того чтобы оспаривать каждый фейк, она должна предлагать убедительный, позитивный и ценностно-ориентированный метанарратив. Если пропаганда постправды предлагает упрощенную картину, разделяющую мир на «своих» и «чужих», контрпропаганда должна предлагать более сложный и не менее яркий по своей форме нарратив, не постулирующий, что «противник плохой», а утверждающий, «за что и против чего мы боремся и что именно защищаем».

Одной из перспективных методик контрпропаганды представляется «пребанкинг», или «опережающее информирование», идея которого основана на представлениях о действии механизма вакцинации: «Небольшое количество вируса может помочь нашему организму выработать антитела для защиты от этого вируса в будущем. Точно так же знакомство с дезинформацией может помочь выработать устойчивость к ней в будущем. Мы развиваем навыки, которые помогают нам ориентироваться в потоке информации, которым является наша онлайн-жизнь» [Nolan, Kimball, 2021]. Вместо того чтобы опровергать уже распространившуюся ложь, аудиторию заранее знакомят с темами, риторическими приемами и другими техниками манипуляции, которые используют конкретные источники. Это можно сделать, например, следующим образом: «Обратите внимание: когда в скором времени ресурс X начнет информационную кампанию по данной проблематике, он будет использовать тезисы А и В, которые уже были опровергнуты здесь и здесь», и привести соответствующие ссылки. Существуют исследования, которые показывают, что люди, прошедшие такой «информационный ликбез», оказываются более устойчивыми к последующему воздействию пропаганды постправды [Roozenbeek, van der Linden, Goldberg, Rathje, Lewandowsky, 2022].

В условиях роста недоверия к официальным институтам и СМИ ключевую роль начинают играть локальные лидеры мнений, в том числе блогеры и общественные активисты, пользующиеся доверием в своих узких сообществах. Контрпропаганда должна быть децентрализована и делегирована таким фигурам, выступающим в роли своего рода «доверенных посредников», чье слово имеет больший вес для конкретной аудитории, чем заявления представителей официальных пресс-служб.

Эффективная контрпропаганда не может быть лишь набором реактивных мер: она должна быть частью долгосрочной государственной и общественной стратегии, включающей в себя, с одной стороны, повышение уровня медиаграмотности, способствующее критическому восприятию информации, а с другой – прозрачность и подотчетность деятельности официальных институтов, поскольку любые их ошибки и неудачи, скрываемые или отрицаемые, становятся топливом для пропагандистских атак противника.

Пандемия COVID-19 стала глобальным полигоном для отработки техники и технологий информационной войны, где в качестве нападающей стороны выступала неоднородная коалиция алармистов, антиваксеров, сторонников различных теорий заговора и других распространителей дезинформации, пытавшихся использовать кризисную ситуацию в своих интересах, а в качестве обороняющейся – институты публичной власти и научное сообщество.

Распространители дезинформации применяли весь доступный арсенал «разрушения правды». в качестве фундамента своей пропагандистской деятельности они использовали нарратив о «сокрытии истины». Сюда относятся многократно тиражировавшиеся сообщения о том, что никакого вируса якобы не существует, что смертность от заболеваемости сильно завышена или, наоборот, занижена, что вакцины вызывают ужасающие побочные реакции, содержат микрочипы или изменяют ДНК. Такая постправда не апеллировала к объективным данным, а использовала мощные эмоциональные триггеры, вызывающие чувство страха перед лицом заговора «глобальных элит», гнев, направленный на «коррумпированные» фармакологические компании, «лживых» политиков и «продажных» ученых, и представления об избранности «проснувшихся», знающих «действительное положение вещей» в отличие от остальных, пребывающих в состоянии «глубокого сна».

Пропаганда постправды сопровождалась потоком флуда: коммуникационное пространство заполнялось противоречивыми вбросами информации о том, что вирус был создан то ли в американской, то ли в китайской лаборатории, что для его распространения используются вышки 5G и что в целом ситуация с пандемией используется для создания инструментов, реализующих идею введения тотального контроля. Целью была не убедительность, а дезориентация, которая заставляла людей прийти к ложному выводу: «Никому нельзя верить, поэтому вакцинироваться не надо». Работало и микротаргетирование: рекламные инструменты в социальных сетях позволяли точечно показывать антивакцинный контент пользователям, состоящим в группах «естественного здоровья», конспирологических сообществах, оппозиционных политических партиях и движениях.

Контрпропагандистские усилия властей и научного сообщества демонстрировали как неудачи, так и успехи в противостоянии пропаганде постправды. на начальном этапе пандемии контрпропаганда была неэффективной: опираясь только на фактчекинг и авторитет, она сводилась к заявлениям «это – ложь» и апелляции к авторитету ВОЗ и ученых. В условиях «разрушения правды» такие действия только усиливали нарратив о «заговоре элит», и «эффект обратного результата» проявлялся в полную силу. В дальнейшем стали заметны определенные успехи, когда контрпропагандистские кампании сместились в сторону эмоциональных метанарративов, основанных не на сухой статистике, а на представлениях о ценностях. Положительный результат достигался за счет распространения простых, понятных и в то же время эмоционально заряженных позитивных сообщений: «Вакцинируйся, чтобы защитить своих близких»; «Вакцина – это билет к свободе и возвращению к нормальной жизни».

Успешным также стало обращение к возможностям доверенных посредников: наиболее эффективными оказались контрпропагандистские усилия не представителей органов власти, а местных врачей, которые в соцсетях и на кабельных телеканалах доступным языком объясняли ситуацию, отвечали на сомнения и разоблачали мифы. Локальное доверие к ним было заметно сильнее, чем растущее недоверие к официальным институтам. Применение «пребанкинга», или «опережающего информирования», имело ограниченную результативность: некоторые авторитетные организации и блогеры достаточно ярко и наглядно демонстрировали приемы, которые использовали антиваксеры («Этот график – подделка», «Вас будут пугать историей с чипированием»). Однако масштабы «пребанкинга» были явно недостаточными, чтобы противостоять лавине дезинформации, распространявшейся во Всемирной Сети.

Борьба с «разрушением правды» требует преодоления достаточно узких рамок тактической контрпропаганды, выступающей в качестве своего рода «противовоздушной обороны», отражающей уже выпущенные снаряды дезинформации, и перехода к долгосрочной системной стратегии, предполагающей, в частности, нанесение превентивных информационных ударов по пропагандистской инфраструктуре противника, по его «командным пунктам» и «пусковым установкам» прежде, чем они начнут атаку. В контексте войны с пропагандой постправды это означает проактивные действия по дискредитации, ослаблению и изоляции самих источников враждебного нарратива до того, как они смогут оказать массовое воздействие. Такая стратегия основывается на простом принципе: чтобы уничтожить сорняки, недостаточно срезать их побеги – нужно выкорчевать корни. В данном случае аналогами побегов выступают фейковые сообщения, а элементами корневой системы – уровень доверия к соответствующему источнику, его финансовая модель, техническая инфраструктура и идеологический каркас.

Следовательно, вместо того чтобы оспаривать каждый фейк, заблаговременная дискредитация самого источника постправды будет более эффективной. Это достигается, в частности, путем разоблачения ангажированности данного пропагандистского ресурса, например, его финансирования враждебными государствами или связей с криминальными структурами. Когда аудитория знает, что блогер, рассуждающий о «свободе слова», является платным агентом влияния, его аргументация теряет вес. Подобная деконструкция имиджа «борца за истину», «нравственного лидера» или «независимого эксперта» наглядно показывает, что пропагандист постправды является циничным манипулятором, а вовсе не альтруистом.

Пропаганда противника существует не в вакууме. Ей нужны хостинги, доменные имена, платформы для монетизации и каналы распространения. Превентивные удары, направленные против пропагандистской инфраструктуры, должны наноситься по нескольким возможным направлениям. Первое из них – это организованное давление на технологические платформы, заблаговременное представление владельцам социальных сетей, хостинг-провайдерам и рекламным службам досье на пропагандистские ресурсы с доказательствами нарушения ими существующих правил действий в информационном пространстве (разжигание ненависти, координация неаутентичного поведения, дезинформация). Цель – добиться удаления конкретных аккаунтов, блокировки монетизации или понижения их рейтингов в рекомендательных алгоритмах до того, как они наберут критическую массу подписчиков. Второе направление, связанное с киберстратегией «активной обороны», предполагает осуществление операций по выявлению и нейтрализации бот-сетей, используемых для распространения постправды. Это может включать в себя их блокировку, взятие под контроль или использование для дезинформации самих пропагандистов. Третье, не менее важное направление, – это финансовая санация, выявление и блокировка денежных потоков, питающих пропагандистскую машину постправды, через санкции против спонсоров и рекламодателей, а также через работу с финансовыми институтами, направленную на противодействие отмыванию денег.

Атака на идеологическую основу постправды предполагает использование тактики «занятия информационных высот», проактивное создание и продвижение контента, который опережает пропагандистские нарративы. Если ожидается, что противник будет использовать тему «экологической опасности» нового технологического проекта, нужно заранее запустить масштабную кампанию с привлечением видных отечественных и международных экспертов, не только раскрывающую реальные, основанные на фактах экологические преимущества данного проекта, но и убедительно критикующую его возможных оппонентов. Таким образом, когда пропаганда постправды попытается поднять эту тему, она столкнется с уже сформированным общественным мнением по данной проблеме.

В качестве действенной технологии, позволяющей осуществить превентивное разложение пропагандистского дискурса противника, выступает его сатирическая деконструкция. Создание мемов и сатирических роликов, которые высмеивают ключевых пропагандистов постправды, их риторические штампы и логические несоответствия, лишает соответствующий нарратив серьезности и ауры таинственности.

Стратегию превентивных информационных ударов не следует путать с цензурой или запуском «антипропаганды», которая сама может скатиться к манипуляциям. Критерием легитимности таких действий должна быть строгая опора на доказуемые факты и правовые нормы. Атака на источник постправды должна быть обоснована его реальными, а не вымышленными связями. И в данном отношении представляется целесообразным использовать потенциал медиагеографии – междисциплинарной области исследования, которая на основании аналитики big data изучает пространственное измерение медиа: как информация производится в одних местах, потребляется в других и как она влияет на формирование общественного сознания. Применительно к анализу информационного противоборства в интернет-пространстве «эксперты по ведению сетевых войн уже используют ментальный меппинг, т. е. создают карту общества, учитывающую социологический, психологический, культурологический и политический уровни анализа. Выделяются сегменты населения, обозначаются тренды, секторы, группы, с которыми ведется дальнейшая работа» [Янгляева, 2024, с. 43]. Данный подход, включающий несколько уровней анализа, может быть применен для создания «атласа угроз», на основании которого будет планироваться нанесение превентивных информационных ударов.

На первом, базовом уровне, осуществляется картография источников генерирования постправды: выявляются и наносятся на карту места физического расположения штаб-квартир, серверов и редакций ключевых медиа. Это позволяет визуализировать пропагандистскую сеть и ее узлы. Одновременно составляется карта «агентов влияния»: определяются географические кластеров, откуда вещают ключевые блогеры и лидеры мнений, координирующие свои действия с источниками медийной пропаганды: нередко они бывают географически сконцентрированы в определенных странах или даже в конкретных городах. В результате мы получаем не просто список, а пространственную схему возможной атаки, видя, из каких точек исходят основные потоки постправды.

Второй уровень предполагает картографирование возможных информационных потоков и аудиторий, на которые они могут быть направлены, то есть создание карт медиапотребления. На основе данных соцсетей при помощи использования инструментов для анализа больших массивов данных можно определить, в каких именно странах, регионах и городах сосредоточена основная аудитория того или иного пропагандистского канала. Например, карта, показывающая, что немецкоязычный пропагандистский канал наиболее популярен в восточных землях Германии, сразу выявляет уязвимую целевую группу. Визуализация информационных потоков путем нанесения на карту стрелок разной толщины, которые отображают перемещение и объемы контента от источников постправды, выявленных на первом уровне, к соответствующим целевым аудиториям, позволяет идентифицировать «информационные мосты» – каналы-ретрансляторы, адаптирующие данный контент под интересы конкретных локальных «потребителей». на этом же уровне медиагеографический подход позволяет выявить «информационные лакуны», то есть помогает найти территории, где доверие к местным СМИ и официальным источникам ослаблено или практически отсутствует: очевидно, что такие лакуны будут активно заполняться внешней пропагандой постправды. в результате становится понятной логика возможной атаки, появляется видимость не только того, откуда будет исходить информационная агрессия, но и на какие цели она будет направлена и через какие промежуточные пункты осуществляться.

Третий уровень разработки «атласа угроз» – это картография нарративов и смыслов, построение семантико-географических карт. Метод пространственного контент-анализа (spatial content analysis) позволяет привязывать распространяемые сообщения (статьи, посты) в зависимости от их тематики к конкретным географическим координатам.

Например, можно выявить, что нарративы о «независимости» Техаса или Каталонии целенаправленно продвигаются в медиапространствах именно этих регионов. Тем самым открывается возможность создания семантико-географических «карт уязвимостей», отражающих «болевые точки» (например, нерешенные территориальные споры, память о прошлых конфликтах, проблемы национальных меньшинств и т. п.) потенциальных мишеней информационной атаки – стран или их отдельных областей. Наложив такую семантико-географическую карту на карту медиапотребления, сформированную на втором уровне, можно с высокой долей вероятности спрогнозировать, какие именно пропагандистские нарративы будут использованы в том или ином регионе в случае кризиса. Например, для балканских стран это может быть тема «возрождения сербского мира» или «мусульманской угрозы», для государств Африки – нарратив о «китайском неоколониализме». В результате становится возможным переход от реагирования к прогнозированию, от констатации факта, что инфосфера «болеет», к постановке диагноза и предсказанию возможных осложнений на основе понимания того, какой именно «вирус» (нарратив) атакует тот или иной «орган» (регион) политического тела.

Объединяя все три уровня, мы создаем «атлас угроз», но не как статичную карту, а как динамическую геоинформационную систему (ГИС), визуальный интерфейс которой дает возможность видеть в режиме реального времени кластеры источников пропаганды постправды (первый уровень), направление и интенсивность исходящих от них потоков (второй уровень), а также «тепловые карты» распространения конкретных нарративов на территории стран-мишеней (третий уровень).

С точки зрения спектра возможностей для контрпропаганды такой атлас позволяет:

– выявлять целевые аудитории для «опережающего информирования», точечно направлять кампании по медиаграмотности и пребанкингу в конкретные страны, регионы, города и конкретным социальным группам, которые, согласно данным атласа, выступают в качестве наиболее уязвимых;

– наносить превентивные удары по «информационным мостам», концентрировать усилия по дискредитации и блокировке не только на источнике, нередко находящемся за рубежом, а на ключевых локальных ретрансляторах, разрывая тем самым цепочку доставки контента постправды до конечного потребителя;

– с учетом понимания семантико-географического контекста атакуемого региона создавать не абстрактные, а предельно точные, адресные и резонансные контрпропагандистские сообщения, говорить с аудиторией на понятном ей языке, о ее страхах и надеждах.

Медиагеография превращает борьбу с пропагандой постправды из абстрактной «битвы идей» в конкретную операцию на местности. Она предоставляет руководству данной операцией детальные карты, на которых противник обозначен не как безликий носитель угрозы, а как система физических объектов, логистических маршрутов и идеологических мишеней. Использование потенциала медиагеографии позволяет наносить не слепые «выстрелы» по инфосфере, а высокоточные информационные удары – своевременно, в нужном месте и с адекватным содержанием. в информационной войне, как и в боевых действиях, разворачивающихся в физическом пространстве, обладание лучшей картой местности является решающим тактическим преимуществом.

Противостояние пропаганде в эпоху постправды – это уже не просто битва нарративов. Это борьба за сохранение эпистемической основы общества, за его способность отличать истину от лжи и вырабатывать коллективные решения на основе объективной реальности. Пропаганда постправды делает ставку на релятивизм, цинизм и архаичные инстинкты. В этих условиях контрпропаганда, чтобы быть успешной, должна предлагать не просто альтернативные факты, а альтернативную систему координат, основанную на честности, эмпатии, сложности и уважении к человеческому достоинству.

Кейс пандемии COVID-19 наглядно показал, что в противодействии пропаганде постправды не бывает быстрых побед. Это – марафон, требующий гибкости и глубокого понимания человеческой психологии. Устойчивость общества к пропаганде постправды определяется не только и не столько мощностью его контрпропагандистских центров, а зрелостью его гражданских институтов, уровнем образования и общей культурой критической рефлексии. В конечном счете победа в этой информационной войне должна быть за той стороной, чья картина мира окажется не только более привлекательной, но и более человечной.

Превентивные информационные удары – это не замена долгосрочной работы по укреплению «информационного иммунитета» общества, а ее необходимый и активный компонент. в гибридной войне, где первый удар часто является решающим, нельзя позволять противнику безнаказанно разворачивать свои силы. Задача состоит не только в том, чтобы парировать информационные атаки, но прежде всего в том, чтобы лишать противника возможности наносить их, подрывая его репутацию, ресурсы и идеологическую основу еще на подступах к общественному сознанию.

Заблаговременное картографирование источников угроз, «вакцинация» населения через медиаграмотность, подрыв инфраструктуры распространения и создание жестких правовых рамок – все это элементы построения информационного суверенитета. Это способность общества опираться в кризисных условиях не на хаос противоречивых голосов, а на заранее подготовленный, проверенный и защищенный фундамент достоверной информации. Если следующий кризис, подобный пандемии, неизбежен, то неизбежна и сопутствующая ему инфодемия. Но мы не можем позволить себе быть к ней не готовыми.

Ивлев И. А., Юденков А. Ф. Оружием контрпропаганды: Советская пропаганда среди населения оккупированной территории СССР. 1941–1944 гг. М.: Мысль, 1988.

Кожевников В. П. Наступательно и непримиримо: Ленинские традиции борьбы против враждебной пропаганды в трех революциях. – М.: Политиздат, 1986.

Лассуэлл Г. Д. Техника пропаганды в мировой войне. М.: ИНИОН РАН, 2021.

Смирнов А. А. Организация контрпропаганды в области борьбы с терроризмом и экстремизмом. – М.: АТЦ СНГ, 2020.

Фестингер Л. Теория когнитивного диссонанса. СПб.: Ювента, 1999.

Эллюль Ж. Феномен пропаганды. СПб.: Алетейя, 2023.

Янгляева М. М. Опыты политической медиагеографии. М.: Издательство ИКАР, 2024.

Briant E. L. (2015) Propaganda and Counter-Terrorism: Strategies for Global Change. Manchester, UK: Manchester University Press, 2015.

Katz E. (1959) Mass communications research and the study of popular culture: an editorial note on a possible future for this journal. Studies in Public Communication. 2 (1): 1–6.

Kavanagh J., Rich M. D. (2018) Truth Decay: An Initial Exploration of the Diminishing Role of Facts and Analysis in American Public Life. Santa Monica, California: RAND Corporation^**.

Smith P. А. (1989) On Political War. Washington, DC: National Defense University Press.

^* Решением Верховного Суда Российской Федерации от 29.12.2014 № АКПИ14-1424С данная международная организация признана террористической, ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации.

^** Распоряжением Министерства юстиции Российской Федерации от 06.12.2023 № 1618-р данная организация включена в Перечень иностранных и международных организаций, деятельность которых признана нежелательной на территории Российской Федерации.

Вера Алексеевна Ачкасова – доктор политических наук, профессор, заведующая кафедрой связей с общественностью в политике и государственном управлении Санкт-Петербургского государственного университета; эксперт Учебно-методического совета по рекламе и связям с общественностью при Федеральном Учебно-методическом объединении вузов РФ. С 2004 по 2011 г. возглавляла Управление общественных связей Санкт-Петербургского государственного университета телекоммуникаций. С 2009 г. является членом Исполкома Ассоциации преподавателей связей с общественностью (АПСО) и заместителем главного редактора журнала «Российская школа связей с общественностью». С 2013 г. – член жюри международной коммуникационной премии PROBA Awards. В настоящее время руководит в Санкт-Петербургском государственном университете научной школой прикладных политических коммуникаций, результаты деятельности которой получили воплощение в ряде учебников и монографий: «GR и лоббизм: теория и технологии», «Связи с общественностью в органах власти», «Коммуникативные технологии в процессах политической мобилизации» и др.

Михаил Николаевич Грачев – доктор политических наук, профессор кафедры теоретической политологии факультета политологии Института международных отношений и политических наук Российского государственного гуманитарного университета. Автор первой в России докторской диссертации по вопросам политической коммуникации (2005). С 2001 года работает над созданием и размещением в интернете материалов специализированной полнотекстовой электронной библиотеки по проблемам политологии, истории политической и управленческой мысли, кибернетики (https://grachev62.narod.ru/). Сфера научных интересов: теории коммуникации, информационно-коммуникационные процессы в политике, государственном и муниципальном управлении.

Библиотека Михаила Грачева

каталог

Ачкасова В.А., Грачев М.Н.

Пропагандистская и контрпропагандистская модели: актуальные вызовы

каталог